чтение

***

Арс.

Был ты мальчиком – дерзким, худым, голодным.

Приносила тебе «Александру и Софью», крекер «Нежность», кусок голландского сыра.

Очарованная и умилённая, приходила в твою квартиру,

где напротив невидящих окон – прожжённый диван, для романтики непригодный.

Помню ты угощал: «Казановой» или, там, «Маргаритой».  Мы стоим на улице, курим, болтаем, и я быстро пьянею, думая: как бы выжить. 

Цигель, цигель… Мироздание между ресниц моих брезжит.

Я латынь объясняю – подруга смеётся: не над De brevitate vitae,

И вина утекло, и развеяно дыма сколько, и стихов по углам размётано вроссыпь. 

Покидали друг друга, возвращались друг к другу, что бы 

там ни пророчили вещие сны и личные гороскопы,

чтоб над бездной пройти, по кромке, по краю, по скосу.

__________

Завтра, быть может, оглянемся и пожалеем о чём-то, сбывшемся не по большим мечтам.

А пока, а пока бери-ка за ручку дочку – я за другую.

«Мама и папа, подкиньте меня к небесам!»

Ощущаю столбом позвоночным: не ангелы вслед нам толкуют,

а жестяно грохочет за нами: трам-та-ра-рам,

там-там.

Завтра, быть может, оглянемся на начало

И пожалеем о сбывшемся не по мечтам.

чтение

Алёша

Опять он пришёл ко мне. Внезапно, как всегда приходит. Теперь я за работой, редактирую текст. И вот застилает экран его детское — уже не младенческое — лицо с большими голубыми глазами, немного блестящими, как будто влажными. Классически припухлые детские губы и отчётливо розовые щёки, светлые стриженые волосы. 

Я помню его так хорошо, будто этот мальчик был моим другом или, по крайней мере, братом моей подруги. Но я почти не помню квартиру, обстановку, в которой его встретила. Смутно помню девочку, невысокую длинноволосую брюнетку, которая меня в эту квартиру привела. Она не была моей подругой, просто одноклассница. На краткий момент мы сблизились. 

— Кто это? — спрашиваю, показывая на большой детский портрет на стене, словно затаённый в баррикадах тёмной советской мебели. Я всматриваюсь в притягивающую черноту зрачка с белёсым пятнышком света — и никак не могу распознать: какой он? 

— Мой нерождённый брат. 

Мы только что смеялись над чем-то, и с лица её ещё не сошли чёрточки озорства и радости, делающие очень заурядное лицо таким милым, почти красивым. 

— Это мама рисовала.

Её мама нарисовала потерянного во чреве ребёнка — и ничего никогда больше. Он не появился на свет — ни живым, ни мёртвым. И вообще, в то время эта женщина могла только очень желать и верить, что носит сына. 

— Они с отцом хотели назвать его Алёша. 

Она говорит спокойно, почти равнодушно, а у меня, едва она назвала имя, перехватило горло, в груди — боль и провал, как перед чем-то роковым. 

Collapse )
чтение

без смысла

Села что-то записать — сижу и молчу. Смотрю в белое пространство открытого электронного листа. А несколько минут назад ходила, составляла в голове текст. А потом: ну кому это надо? кто это вообще читает? и зачем? Ну а если никому не надо, никто не читает, то — что? молчать? Пережёвывать втихушку фразы, тексты, мысли? Ведь это печально — быть обречённой на говорение с самой собой без надежды быть услышанным. Существовать в тюрьме себя без надежды когда-нибудь её покинуть. Но почему в тюрьме? А если в крепости? На маяке? В форте, где ты укрыта от всякой опасности. Всё равно — в тюрьме. Чем дальше, тем больше я ощущаю себя именно так. 

***

До начала трансляции (в записи, конечно) концерта на Дворцовой на нас напали журналисты. Так быстро, что я не успела сообразить, как лучше поступить. Юля — молодец; она, как всегда, быстро приняла решение — вышла из кадра, оставив, впрочем, Алеську, которой дай только новые уши — всё рассказала репортёрам про степень нашего родства. А я сижу, несколько пришибленная встречей с посторонними; с другой стороны: ну не отпрыгивать же мне сейчас от них, когда со мной рядом Агатка. Довольно она и так терпит от дикой своей матери, курсирующей между кухней и кабинетом, между магазином и детским садом, без шанса на разговоры с живыми людьми.

Collapse )
чтение

Ника. Исповедь одной матери

1

Меня зовут Ника. 

Не представляйте стройную и крепкую крылатую богиню. Я не такая. Зачем меня назвали Никой, я не знаю. Впрочем, угадать несложно. Мама хотела, чтобы я побеждала. Папа – тоже. Побеждала! Но я не такая. Всю свою жизнь я проигрываю. Всю свою жизнь я терплю поражение. Всё, что со мной происходит, в конце концов оборачивается ранами, увечьями и – смертью. Да, смертью.

Потому что сейчас я мертва. Я говорю с вами из мира мёрвых. Я – Ника. У меня нет крыльев. Но у меня стройные, крепкие ноги, острый нюх и отличный слух. Я быстро бегаю. Бежать – вот единственное, что дарит мне успокоение. В беге я забываю все свои беды. Когда я сваливаюсь в очередную яму, когда я терплю поражение – я бегу. Бег – моя награда. Беги, Ника! – говорю я себе и мчусь, не замечая ни кустов, царапающих меня, цепляющихся за меня, пытаясь остановить, ни опасности, ни возможной добычи. Я мчусь как стрела – и вот тогда я почти что становлюсь крылатой Никой. 

Но у меня нет крыльев. И я никогда не хотела летать. Никогда. Впрочем, в детстве, во сне, я много летала, и мне это нравилось. Когда я была ребёнком, я спасалась полётами, а не бегом, пока однажды я не поняла, что полёты – не моя история. Не моё спасение. Пока однажды я не оттолкнулась от земли, не совершила свой прыжок, пока я не припустила так, что земля закружилась вокруг меня. Всё замельтешило. Я бежала себя не помня. Я думала – там, впереди, пропасть. Я думала – там я найду вечный покой. Я его не нашла.

Покоя у меня нет.

У меня нет крыльев. 

Collapse )
чтение

Лента

Что за место, этот ЖЖ: манит и манит. Вот уж сколько не писала — всю вечность. Даже электронные страницы, кажется, пожухли и скрошились. Всё. Конец. Ледниковый период. Вечная мерзлота. И ты — бледная немочь. Но встают, встают перед взором несуществующие чистые листы и испещряются ненастоящими, а словно игральными буковками. И рука тянется, и тыкаешься, и что-то соображаешь... К горлу подступает, потом к голове, потом в руку бежит — электрическая нить или что там...

Collapse )
чтение

*** (О небесной корове и др.)

​А потому, что усталость...
Ещё, пожалуй, утрата -
не назову её имени.
Что с нами сталось?
Этот вопрос не знает ответа.
Молоко свернулось в вымени

небесной коровы. Ты видишь её рога?

Стоит, печальная, морду понуря
в звёздное поле, жуёт ленивыми тёплыми
губами. И круглые глаза не морга-
ают. В глубинах космоса рождается буря,
но она - жуёт.
             А здесь, внизу, орудуют мётлами
меланхоличные дворники.
И дворовые псы обегают красные столбики.  




чтение

*** (Поговори со мной из тишины...)

Поговори со мной из тишины;
из снежной, ледяной моей пустыни.
Поговори без горя, без вины.
Поговори - потом опять утихни.

Молчи со мной из морока, из сна,
из книг, давно не читанных, на полке.
Молчи со мной, пока опять весна
меня живой водою не напоит.

Побудь со мной, руки не отнимай,
не покидай меня - ни наяву, ни в мыслях.
Держи тесней, пока зелёный май,
растерзанную, вновь меня возвысит.

Потом мы разойдёмся кто куда -
кто на небо, а кто в иные сферы.
Устроимся: вино вот и вода,
вот хлеб, вот пыль, - основа всякой веры.

чтение

*** ("Что такое верлибр?")

Что такое верлибр?

Только ли пена прилива?

Взрыв перехлестнувшей через край речи?

Когда кто-то опускает ладони тебе на плечи,

дует в затылок, и ты, онемев,

можешь лишь воздух глотать и щуриться -

и мир отступает, и глохнет улица,

лёгким позволяя расправиться.

И ты хватаешь, как рыба, ртом усталым

воздух прозрачный, и он становится алым -

и ты пламенеешь. 

Стих за стихом из тебя прольётся.

Дождь, или облако, или солнце -

ты наполняешься снова. 

Это основа, говоришь себе, это основа.

Не вообще, конечно же, не вообще.

Но когда мрак поселился в твоей душе,

когда не пишется, когда музыки нет следа,

верлибр - это после всех "нет" еле слышное "да".


чтение

Летний этюд

Мама велела не отходить от дома,

и я не собиралась ничего такого.

Но вот вышел Юра – он почти что взрослый.

У него велосипед, кудри, он худой и рослый.

(Мне нравится Юра и его велосипед,

но — мамин запрет…)

Меня, семилетнюю, он принимает всерьёз.

А ещё у него есть Дружок – это кудрявый пёс,

совершенно седого цвета. У него очень мокрый нос.


Юра весело говорит: «Привет!» — и сажает меня на раму,

я помещаюсь у его груди (и мельком вспоминаю маму).

Юра несётся по кочкам к Днепру.

Скоро мне будет казаться, что я скоро умру,

но сейчас мы болтаем про то и про это,

и ветер в лицо, и я на велике с Юрой, и – лето!

Юра мчится как всадник. Опускаются сумерки, и всё же тепло.

Моей радости нет предела.

И в довершение праздника ‒ солнце, припавшее лбом

к Днепра прохладному телу. 


Юра что-то поёт, а я чуть жива – впечатляю в себя этот вечер.

И он скажет: «Поздно, тебе пора». Напоследок — у самой речки,

а потом повернём – и по кочкам, по комьям сухой земли.

В горку. В горку трудней. Юра молчит; тропинка дрожит и юлит.


А у дома меня выкликает и матом кроет, кажется, целый свет

моя бабушка. В халате и тапках. Юра: «Баба Лида, простите». Прощения нет.

И меня, словно вора, тащат домой, чтобы там расквитаться со мной.

Я бросаюсь в перины. В спальне дедушка Коля качает седой головой.

Я лежу не дыша, виновата кругом. И дед Коля ругает меня –

так же мягко, как солнце склоняло свой лоб – унять полыханье огня.

И я говорю, что была на Днепре и как в этот час он красив.

И дедушка Коля глядит на меня, украинский строя мотив.


Collapse )
чтение

***

уговариваешься молчать,

не произнести ни звука,

не подумать - боже упаси - рифмой.

обходишься подспудной раной

под футболкой с Пушкиным 

(надпись russian boy застилает глаза -

и верно: на что здесь смотреть,

в этой линялой синеве,

сквозящей прорехами не ткани,

но чувства). 

               уходи, говоришь, 

уходи. 

          но двери не видишь.

и даже оконца.

а тогда, а тогда

садишься у бледно-зелёной стены,

вперяешь взгляд 

в отсутствие пространства.

наши детские травмы - цветы;

они похожи на розы - о, мои любимые 

розы - боль: тривиальность, масскульт, ширпотреб -

всегда яркие и с шипами, торчащими

что нити в плохо обработанных швах -

то есть швами наружу.

почему я пишу без рифм -

потому что во мне нет огня;

потому что слабенькое свечение

не разгорается 

не раз

гора 

не

рифмы уснули во мне,

как царевна в хрустальном гробе

(чтобы позже очнулось вотще

что-то вроде

красоты - уроды).